Наличники, окна в землю и фонарь у синагоги. Как увидеть другой Иркутск

— Многие горожане базы не знают, — размышляет Гульнара Строкань. — Например, все хотят изюминку, а обзорную экскурсию почти никто не заказывает. Говорят: «Что там смотреть?». Идут на необычную экскурсию, и мы начинаем накладывать другой слой на то, чего нет. Приходится рассказывать базу, углубляться все время, чтобы понять, связать то, на чем основывается какой-то факт. Уникальность Иркутска не в далеких точках на карте, а в деталях, мимо которых мы ходим каждый день. Но чтобы их увидеть, нужно замедлиться.

На экскурсиях глубокое знакомство с городом начинается с его травмы — Большого пожара летом 1879 года. Тогда огонь практически уничтожил центральную часть города. Это событие стало точкой, после которой городское пространство начало жить по новым правилам.

— Пожар 1879 года изменил судьбу деревянного Иркутска, — считает гид. — Конечно, возгорания случались и раньше, но это было настолько большим и опустошительным, что от него начался отсчет нового города. Пожар съел центральную часть, три тысячи человек остались без жилья. После этого в городе начали появляться доходные дома, гостиницы, постепенно менялся облик города. Издается указ: на пяти главных улицах деревянные дома больше не строить. Вот почему на Карла Маркса вы не найдете ни одного деревянного дома — только каменная летопись послепожарной эпохи.

Пожар принудительно модернизировал город, разделив его на «парадный» каменный центр и «будничную» деревянную периферию, которая, впрочем, часто оказывалась в двух шагах от главных проспектов. Этот контраст — не недостаток планировки, а ее суть, генетический код. Современный Иркутск до сих пор живет в этой логике: каменное благополучие, а за ближайшим поворотом — аутентичная, живая, дышащая деревянная «ткань».

Если каменный Иркутск говорит с нами языком величественной архитектуры, то деревянный шепчет на забытом наречии символов. Пройдитесь по улице Карла Либкнехта, Декабрьских Событий или Грязнова. Остановитесь, посмотрите вверх на наличники.

— Рассказывая о деревянном зодчестве Иркутска, я пользуюсь несколькими первоисточниками, их мало, — делится Гульнара. — Например, книги Бориса Рыбакова. Или работы Марка Мееровича, известного архитектора, который вместе со своими студентами обошел весь город, сфотографировал и атрибутировал наличники. Он выделил шесть стилей, самый интересный для нас – языческий. В Иркутске несколько гидов работают в этом направлении, но все мы видим по-разному и экскурсии у нас разные. Смотрим на наличники: что хотел сказать автор? Мы не знаем. Плотник резал, что знал и что умел, а сегодня каждый видит в его работах что-то свое.

Самый частый знак иркутского стиля — волюта, архитектурный элемент в форме спиралевидного завитка. Этот элемент встречается и в дереве, и в камне, и в иконостасах церквей. А еще в резьбе можно найти драконов — мотив, пришедший, возможно, с торговыми путями из Азии, солярные знаки, геометрические узоры-обереги. Чтение наличников — это медитативная практика. Она требует отключить рациональное «Что это?» и включить образное «На что это похоже?». В этом диалоге с неизвестным мастером и рождается личная связь с городом.

Настоящий, «непарадный» Иркутск прячется за фасадами. Живописные подворотни, тихие переулки, дом-колодец на Марата. Старые дома, окна в пол. Идущий по центру турист часто удивляется: почему окна некоторых деревянных домов наполовину ушли в землю?

— Тут три варианта, — объясняет гид. — Первый: дом банально просел от времени, ушел в грунт. Второй — это надстройка, если обойти дом, окажется, что есть второй этаж, а мы видим только верхние окна первого. И третий, самый интересный: это цокольный, технический этаж. Раньше туда спускались по ступенькам. В таких квартирах я была — специфично, сыровато. Еще есть вариант, когда не дом ушел вглубь, а поднялся культурный слой, дорога. На Фридриха Энгельса есть дома, которые просто отгородили бетонной отмосткой от асфальта, который нарос слишком высоко. Каждая такая архитектурная аномалия — не абсурд, а след истории.

На улице Карла Либкнехта стоит синагога. Рядом мечеть, в двух шагах — православный храм, в десяти минутах езды – дацан. Для губернского города в сердце Сибири это уникальный феномен терпимости, выкованной дистанцией и холодом.

— Когда все сюда пришли, на землю сибирскую, это был билет в один конец, — рассуждает гид. — Дошли под Богом, и неважно, какое у него имя — Аллах, Иисус, Будда… Он защитил, дал возможность дойти, выжить в суровых условиях. Нам нечего делить, мы мирно живем, но в то же время стараемся со своим уставом в чужой монастырь не ходить.

Гульнара показывает своим гостям храмы всех религий, подчеркивая, что это не паломническая экскурсия, а культурная. И происходит удивительная вещь.

— После экскурсий у группы рефлексия такая: в синагоге мягко, красиво, богато, можно присесть, — делится гид. — В мечети просто, чисто, в дацане красиво. А как только заходят в православный храм, говорят: «Как хорошо у нас!». Посмотрев чужое, начинают больше любить свое. Я считаю, что так и должно быть. Мы проходим везде, и каждый остается при своей точке зрения, никто не направляет в другую религию, но культурную часть люди должны знать — это часть нашего Иркутска.

Экскурсовод обращает внимание на деталь: ханукальный фонарь у синагоги. В декабре, в дни иудейского праздника Хануки, на нем зажигают свечи: одна в первый день, две — во второй, и так до восьми. Иркутяне, пробегая мимо в темноте, думают: «Опять фонарь не горит, коммунальщики плохо работают». А на восьмой день видят все восемь огней и радуются: «Наконец-то починили!». И не все знают, что стали свидетелями древнего праздника. Город живет своей многоконфессиональной жизнью, а мы спешим и часто проходим мимо, не расшифровывая его знаков.

Одна из самых больных тем, которую поднимает гид, — это катастрофический разрыв коммуникации между городом как историческим текстом и его жителями как читателями. Например, таблички и памятные доски, текст на которых сложно прочесть. Гульнара приводит в пример тумбу на Глазковском мосту, которая рассказывает, как иркутяне, собравшие деньги на памятник Ленину, по совету Надежды Крупской потратили их на постройку самого моста и назвали его именем вождя.

«Вы едете по мосту, и она промелькнула. Вы ее видите как часть опоры. Вы ее не читаете. Никто ее не читает», — говорит гид.

Та же история с мемориальными досками на зданиях. Шрифт, цвет, расположение — все сделано так, чтобы информацию нельзя было рассмотреть с тротуара, отмечает гид. Город пытается рассказать о себе, но делает это шепотом, отвернувшись.

Иркутск, которого мы не знаем, не где-то там. Он здесь, в неровностях брусчатки, в отражении облаков в стеклах старого дома, в скрипе флюгера на башенке. Он просит лишь одного: уделить ему внимание. Перестать быть пользователем городского пространства и стать его соавтором, читателем, собеседником. Стоит лишь прислушаться и вы услышите, как он отвечает шелестом листьев в старом дворе, перезвоном колоколов и немым, но красноречивым говором резных оконных рам.

Екатерина Емелина, IRK.ru